в жилетку

В канун нового года я чувствую себя, как пес, который боится петард. Ну или если вам так нагляднее - как кот, который нажрался дождика с елки.

Мне всячески нехорошо. Все валится из рук. И, конечно, разбивается на мелкие кусочки, которые, сколько ни сметай их, все равно впиваются в пятки. У меня пропадает аппетит, и когда я заставляю себя сходить в магазин за запасом еды - потому что все же закрывается к едрене фене на 2-3 дня! - я не знаю, что покупать, потому что мне не хочется есть. И потому что я боюсь биться за хлеб с другими запасателями еды и сметателями шампанского со всякими там чипсами. (Чипсы - мой официальный враг, я вам как-нибудь расскажу).

Я сегодня ходила в учреждение. Новая бумажка мне нужна. Честно говоря, у меня уже пару кило бумажек, которые доказывают мое существование на этом свете, но вот еще одна понадобилась. Кому-то. Зачем-то. Мне-то и без нее зашибись.

И вот, сижу я сдержанно с номерком 267, а на табло 234, рядом дядька неароматный, ему бы в душ прямо сейчас, а не в учреждение. А я сижу, не дышу, пытаюсь читать газету, что-то про Арктику там пишут важное, но мне не важно, мне бы номерки быстрее сменялись.

Но номерки, суки, застыли красным себе светом на табло. Хоть бы зеленым, что ли. Зеленый, говорят, надежду у человека вызывает. Но нет, красный, и никакой тебе надежды.

И как обычно, окон в учреждении много, но теток в них мало. Тетки за шкафом чай с булками пьют. Хохочут, истории друг другу рассказывают: “А мой-то вчера чего учудил...”, “Это что! Мой-то, мой...”. И булки кусают коронками. Гам. И хорошие такие тетки - настоящие матери и жены. Сиськи, губнушка для красоты женской, бусики там на сиськах лежат нарядно. Но все в тапочках. Потому что бусики видно, а тапочки как будто нет (под столом жыж), и чего уж там ноги зазря топтать, пусть отдыхают, по-домашнему.

Сегодня я впервые пожалела, что не умею хамить на венгерском. В учебниках, знаете ли, только вежливым коммуникациям учат: будьте добры, да спасибо, да великодушно пожалуйста, целую ручку, ой я вам тоже, очень приятно. И это, в общем, достаточно близко к местному стилю общения. Даже попрошайка может сказать “спасибо”, когда я на его просьбу дать ему пару сотен отвечаю: “Идите, милый сударь, в налоговую, что в девятом районе. Там мои деньги для вас”.

Но вот сегодня меня отчитала уборщица в моем же подъезде. Как щенка, лужу напрудившего, отчитала.

Я утречком весело натянула кедики и поскакала по лестнице с третьего этажа за булкой к завтраку. Спрыгнула с последней ступеньки на первый этаж, а уборщица уже там, наизготове. Швабру, как эсэсовец овчарку на поводке держит: “Чего это скачешь? Чего? Вот шлепаете тут, а потом следы остаются!”.

И всколыхнулось во мне родное, советское. Окрик, замораживающий кровь в венах и даже капиллярах: “Куда по помытому-у-у-у!”.

Я даю чаевые. Официантам и барменам, таксистам и парикмахерам, посыльным и доставщикам пиццы.

Но в 6 случаях из 10 я делаю это не потому, что хочу, и не потому, что меня обслуживают как-то особенно, а только лишь потому, что так принято. Кем, когда, зачем, я не знаю, и при чем тут вообще я, я тоже не знаю, но чаевые даю исправно, словно впитала правило с молоком матери. Хотя, что я там могла впитать, дитя советского рабочего класса?

Социальная эта обязанность меня гнетет и раздражает, в последнее время все сильнее и сильнее, и я думаю, что почти готова наплевать на свою боязнь подпортить карму, прослыть скрягой или обидеть официанта, который и так, бедняга, неуклюжий.